Статьи

Настоящее исследование является четвертым в цикле статей, посвященных вопросам генетико-правового просвещения. В первой работе была раскрыта мера свободы субъекта права в определении режима использования данных на примере генетической информации; во второй — мера свободы субъектаадресата генетического просвещения в контексте его содержания; в третьей — особенности форм генетико-правового просвещения в обществе эпохи Индустрии 4.0. Цель данной статьи — проанализировать деятельность акторов генетико-правового просвещения, от особых познаний в соответствующей области которой зависит успешность и результативность названной деятельности. В связи с этим задачами настоящей статьи явились изучение специальных компетенций акторов генетико-правового просвещения и исследование его форм и средств. Авторы фокусируют свое внимание на причинах (факторах), которые оказывают влияние на формирование модели компетенций субъектов, осуществляющих генетико-правовое просвещение; на перечне знаний и умений, которыми должна обладать команда таких акторов, в связи с этим рассматриваются их специальные компетенции. В статье раскрывается практическое значение генетико-правового просвещения, анализируются его виды и соответствующие им приемы (официальное и неофициальное просвещение). Авторы делают вывод о необходимости концептуализации генетического правового просвещения, в связи с чем приводят соответствующие рекомендации для науки и практики, в частности указывают на необходимость сочетать официальные и неофициальные формы такого просвещения, проработать вопрос о введении «генетического омбудсмена». В ходе данного исследования использовались логический, сравнительно-правовой и формально-юридический методы.

Статья посвящена проблеме привлечения к ответственности по международному уголовному праву за преступление агрессии, совершаемое посредством кибератак — за киберагрессию. Автор, проанализировав признаки объективной стороны преступления по Римскому статуту Международного уголовного суда (МУС) и изучив наиболее масштабные кибератаки, имевшие место за последние 15 лет, приходит к выводу, что предусмотренные ст. 8бис Римского статута требование о совершении акта агрессии именно государством и пороговое требование к акту агрессии (достижение им уровня грубого нарушения Устава ООН), а также отсутствие в ст. 8бис указания на открытость перечня актов агрессии затрудняют его применение к киберагрессии. Положения Статута о субъекте агрессии, ограничивающие круг как основных исполнителей, так и соучастников, до тех, кто осуществляет фактические контроль или руководство государством, препятствуют привлечению субъектов кибератак к ответственности за агрессию. Аналогичные сложности возникают и при применении к кибератакам требований о субъективной стороне агрессии, в частности о наличии у виновного лица намерения и осознания. В то же время автором статьи признается возможность и даже необходимость распространения дефиниции агрессии на случаи совершения этого преступления посредством кибератак.

Юридические проблемы, связанные с постоянным нейтралитетом Австрии, обсуждаются как в австрийской, так и в российской международно-правовой литературе. Установление австрийского нейтралитета в 1955 г. уже поднимает некоторые юридические вопросы. Данная статья — после общего введения постоянного нейтралитета в качестве международно-правового института — посвящена ответу на вопрос, имеет ли австрийский нейтралитет международноправовое закрепление и каковы правовые основы подобного закрепления. Путем сравнительного анализа соответствующей австрийской и советской/российской международно-правовых доктрин предпринята попытка выяснить, какой из этих правовых взглядов представляется оправданным с точки зрения понятий нейтралитета в международном праве. Показано, что обязательства, вытекающие из постоянного нейтрального статуса Австрии, выходят за рамки явно указанных в австрийском федеральном конституционном Законе о постоянном нейтралитете (далее — Закон о нейтралитете) обязательств. Также показано, что существуют убедительные аргументы в пользу того, что (1) австрийский нейтралитет был обоснован в Московском меморандуме (апрель 1955 г.), а также в Венском государственном договоре (май 1955 г.), т. е. имеется юридический фундамент в международном договорном праве, и что (2) нотификация Закона о нейтралитете представляет еще одну возможность закрепления австрийского нейтралитета в международном праве. Кроме того, автор стремится ответить на вопрос, почему следует отказаться от того международно-правового мнения, которое исходит из закрепления австрийского нейтралитета только в Законе о нейтралитете.

В статье рассматривается вопрос о соотношении некоторых видов частно-правовых правомочий (права на чужое поведение и права на собственное поведение фактического характера) с правомочием распоряжения. На основе анализа рассматриваемых правомочий делается вывод об их неразрывной связи с правомочием распоряжения. Рассмотрены различные теоретические модели правомочий на чужое поведение и на собственное поведение фактического характера. Продемонстрирована связь сформулированного в отечественной цивилистической традиции понятия права на чужое поведение с разработанным в рамках германской теории частного права понятием притязания. Рассмотрены основные теоретические модели понятия притязания (теории Б. Виндшайда, Э. Р. Бирлинга и А. Тона). На основе анализа германской теории притязания сделан вывод о том, что понятие притязание изначально мыслилось как теснейшим образом связанное с понятием распоряжения. Рассмотрены основные возражения против тезиса, в соответствии с которым право на чужое поведение неразрывно связано с распорядительными правомочиями и продемонстрирована их недостаточная убедительность. Продемонстрировано, что аналогичная проблема возникает и применительно к праву на собственное поведение фактического характера, обладание которым также само по себе также не предполагает наличие у управомоченного распорядительных правомочий (права на собственное поведение юридического характера). На основе анализа содержания и механизма осуществления правомочий, относящихся к праву на собственное поведение, сделан вывод, что указанные правомочия не могут осуществляться вне реализации распорядительных правомочий и оказываются неразрывно связанными с последними.

Современная конституционно-правовая наука, уделяя значительное внимание методам толкования Конституции Российской Федерации, нередко обходит содержательные вопросы интерпретации конституционных понятий, зачастую вытесняя их в область юридической техники. Большое количество исследований концентрируется на вопросах конституционной терминологии, т. е. на сугубо внешней стороне конституционных понятий, оставляя в стороне их смысл и место в системе конституционного регулирования. Между тем надлежащее определение содержания и объема того или иного конституционного предписания напрямую зависит от толкования понятия, составляющего основу конституционной нормы. Для этого Конституционный Суд РФ, уполномоченный на официальное и общеобязательное толкование Конституции РФ, обращается к методу автономного толкования, которое предполагает интерпретацию конституционных понятий в системе конституционных предписаний, не ограничиваясь определениями, которые им дает отраслевое регулирование. Данный метод толкования не получил основательного осмысления в отечественной конституционно-правовой науке применительно к деятельности Конституционного Суда РФ. Однако в условиях усложнения системы законодательства, а также в связи с участием Российской Федерации в межгосударственных объединениях, автономное толкование Конституции РФ может оказаться востребованным в практике Конституционного Суда РФ.

Изменение регулирования института особого мнения судьи Конституционного Суда Российской Федерации вызвало оживленную дискуссию в российском юридическом сообществе. Как представляется, аргументы сторон в этой дискуссии тесно связаны с одобрением или неодобрением особых мнений конституционных судей как явления. Настоящая статья представляет собой попытку рассмотреть законодательные изменения регулирования института особых мнений судей Конституционного Суда с несколько иной позиции, сравнив динамику регулирования рассматриваемого института в России и зарубежных странах. В целях исследования предлагается рассматривать нормативное закрепление особого мнения с позиций «материального» (право на особое мнение) и «процессуального» (право на обнародование особого мнения) аспектов. Проведенное сравнение позволило выявить сходства и отличия действующего в настоящее время регулирования с законодательством и практикой зарубежных стран. Установление тех или иных требований к содержанию особого мнения судьи или к форме его выражения (стилистике) является достаточно распространенной практикой. Однако ситуация, при которой публичное заявление судьей органа конституционного контроля особого мнения невозможно, а для судей общих судов подобное ограничение отсутствует, является чрезвычайно редкой.

Для определения эффективности правового регулирования экологических отношений часто применяется телеологический подход, основанный на сравнении полученного результата с поставленными целями. Надлежащее оформление целей в экологическом законодательстве, учет и анализ интересов, предопределяющих формулирование этих целей, способны повысить точность определения эффективности эколого-правового регулирования. Целью исследования является установление ключевых характеристик целей эколого-правового регулирования, обеспечивающих корректное определение эффективности такого регулирования. Исследована проблема отсутствия закрепления или непрозрачности формулировок целей, отражающих экологические интересы общества, в отдельных законах и правовых институтах. Поднят вопрос повышенной роли экономических интересов в правовом регулировании некоторых общественных отношений, тесно связанных с экологическими, вследствие чего вопрос о качестве окружающей среды оказывается вне рамок общей оценки эффективности подобного смежного правового регулирования. Показаны примеры законов, которые по существу регулируемых отношений и ввиду наличия в них норм экологического права являются экологизированными, но в которых не поставлены цели, связанные с регламентацией воздействия хозяйственной или иной деятельности на окружающую среду. Выделены акты, неоднозначные с точки зрения целевой направленности. Подчеркивается, что цели регулирования экологических отношений базируются на понятии благоприятной окружающей среды. Сделаны выводы, что экологические интересы при их наличии подлежат отражению в постановке правовых целей; обусловленность целей существованием экологических интересов, четкость и прозрачность их формулировок в своей части обеспечивают правильность и полноту определения эффективности эколого-правового регулирования.

Одна из актуальных проблем возмещения экологического ущерба — ликвидация накопленного вреда окружающей среде (НВОС), источником которого являются объекты несанкционированного размещения отходов прошлой деятельности, не имеющие в настоящее время надлежащего собственника. Негативные последствия от НВОС проявляются в виде такого же вреда, как и от текущей хозяйственной и иной деятельности, а при правовой квалификации вреда как накопленного, значение имеет только факт прекращения деятельности, в результате которой такой вред причинен. Нынешние владельцы предприятий, не являющиеся причинителями накопленного вреда от прошлой хозяйственной деятельности, не могут быть привлечены к ответственности за его ликвидацию. Плановым результатом работ по ликвидации НВОС является приведение физических, химических и биологических показателей состояния загрязненных территорий в соответствие с нормативами качества окружающей среды. Современное законодательство не дает полного и однозначного представления о необходимых действиях по ликвидации вреда окружающей среде от объектов НВОС. В такой ситуации особенно актуальным представляется вопрос качества разработки проектной документации на выполнение работ по ликвидации НВОС. Статья посвящена анализу нормативно-правовых актов, регламентирующих разработку такой документации.

Территориальное общественное самоуправление (ТОС) является одним из способов участия граждан в осуществлении муниципальной власти. Это своего рода фундамент местного самоуправления, обеспечивающий эффективное взаимодействие населения и органов местного самоуправления. Для правильного его понимания в статье применен историко-правовой анализ развития данного института. В статье исследуются основные этапы развития ТОС в современной России. Точкой отсчета предлагается 1991 год, а за основу сравнительного анализа берется базовый закон о местном самоуправлении каждого исторического этапа и складывающаяся правоприменительная практика. Отмечается концептуально разный подход законодателя к ТОС, в том числе к правовому статусу его субъектов, полномочиям органов государственной власти и органов местного самоуправления по правовому регулированию различных аспектов организации и осуществления ТОС на различных исторических этапах. По итогам проведенного анализа автором делается вывод о целесообразности законодательного закрепления полномочий региональных органов государственной власти устанавливать дополнительные меры государственной поддержки ТОС. Обосновывается с учетом географических особенностей ряда регионов целесообразность возврата полномочий субъектам Федерации по регулированию отдельных вопросов организации ТОС.

В статье исследуются особенности муниципального стратегического планирования. На примере муниципального образования — городской округ город-курорт Сочи — исследуются вопросы разработки стратегии социально-экономического развития Сочинской агломерации, а также перспективы взаимодействия муниципальных образований с федеральными территориями. С одной стороны, стратегия социально- экономического развития как система долгосрочных приоритетов, целей и задач является необходимым условием планирования и развития территории. Муниципальная стратегия фактически включает пакет проектов (национальных, федеральных, региональных), бюджетных программ, бизнес-планов и часто не учитывает общественного мнения. С другой стороны, отсутствие стратегического документа не влияет на развитие территории, так как крупные инвесторы (частные и государственные стейкхолдеры) реализуют бизнес-проекты без информирования муниципалитета. Обязанность стейкхолдеров по информированию о реализации своих планов отсутствует. Вследствие чего зачастую в уже утвержденных муниципальных стратегиях отсутствуют де-факто реализуемые масштабные инвестиционные проекты либо их существенные изменения в проектах. На примере Сочи ≪вечный≫ фактор конкурентоспособности курорта — ≪море, солнце, климат≫ будет работать спонтанно и бессистемно несмотря на значительный мультипликативный эффект отрасли туризма на экономику территории. Для разработки эффективного инструмента развития территории, который должен быть одномоментно и общественным договором, на начальном этапе разработки стратегии курорта основной задачей станет проведение оценки конкурентоспособности города-курорта на внутреннем и внешнем рынке, разработки системы показателей конкурентоспособности курорта и регионального турпродукта. Появление в границах Сочи территории нового типа — федеральной — приводит к необходимости существенной корректировки как актов стратегического планирования, так и иных программ и проектов муниципального образования.

В статье рассматриваются нормы об уголовной ответственности за публичную апологию (оправдание, прославление) терроризма во Франции и Испании, анализируется их применение в свете свободы выражения мнения и правовых позиций органов конституционного контроля указанных стран. Подобные уголовно-правовые запреты направлены на предотвращение создания социального климата, который может стать питательной почвой для формирования террористического мировоззрения у неопределенно широкого круга лиц, что в свою очередь создает риск (нередко весьма абстрактный) совершения террористических преступлений. С одной стороны, это отвечает позитивным обязательствам государств по защите граждан от террористических угроз, но с другой — ставит вопрос о необоснованном смещении границы исключительности уголовного права (ultima ratio) и несоразмерности ограничений прав человека. Будучи мерой ранней превенции, норма об ответственности за публичную апологию в качестве обязательного признака последней зачастую не требует последствий в виде совершения террористических преступлений и даже создания реальной их опасности — то же касается и умысла на совершение данных преступлений. Указанные особенности, а также активное и неизбирательное применение рассматриваемых запретов в европейских государствах влечет постановку перед органами конституционного контроля вопроса о том, когда и при каких условиях реализация конституционного права на свободное выражение мнения (злоупотребление им) становится преступлением.

Квалификация отношений в качестве трудовых является отражением правовой природы определенного взаимодействия субъектов исполнения личного труда и является важным инструментом защиты прав и гарантий работников. Занятые в гиг-экономике лица зачастую нуждаются в такой защите с учетом схожести их положения с положением традиционных работников. В связи с этим исполняющие личный труд в рамках цифровых платформ лица предпринимают попытки квалифицировать (переквалифицировать) возникающие с ними отношения в трудовые. В статье разграничивается организация управления трудом, основанная на гражданско-правовой природе взаимодействия по исполнению личного труда, в рамках которой обеспечивается реализация интересов субъектов такого исполнения, и неправомерная попытка снижения трудовых издержек и максимизации прибыли за счет лишения прав и гарантий работников. Рассматриваются меры государства, направленные на элиминацию фиктивной самозанятости, которая отражает негативный аспект новых форм организации управления трудом. Формулируется вывод, что в большинстве правопорядков одними из основных критериев разграничения трудовых и гражданско-правовых отношений являются степень контроля, которую цифровая платформа осуществляет над гиг-работником, и корреспондирующий данному контролю уровень самостоятельности лица, исполняющего личный труд. Данные критерии тесно переплетаются с исследованием ≪предпринимательского≫ характера деятельности исполнителя личного труда, в том числе через призму формирования экономической зависимости от нанимателя.

В статье рассматриваются возможные изменения в Статуте и Регламенте Суда ЕАЭС, необходимость которых стала все отчетливее осознаваться спустя 6 лет после начала деятельности Суда. Предлагается все возможные изменения разделить на две группы в зависимости от того, как эти изменения могут быть восприняты государствами- членами Евразийского экономического союза. В первую группу входят меры по расширению предметной и субъектной юрисдикции Суда ЕАЭС, чьи полномочия были весьма существенно и сознательно ограничены государствами-членами ЕАЭС при его создании. Вероятность внесения таких изменений весьма невелика, так как зависит от готовности государств переосмыслить те риски и опасения, которые выступили основной причиной для ограничения юрисдикции Суда. Во вторую группу входят те процессуальные и организационные изменения, которые вполне возможно внести для того, чтобы исправить упущения и ≪узкие≫ места в деятельности Суда, которые стали очевидными за прошедшие годы (как например, отсутствие сроков давности или улучшения порядка рассмотрения апелляционных жалоб). Такие изменения не связаны с расширением юрисдикции Суда, и поэтому вероятность их принятия смотрится гораздо выше.

В публикации в контексте действующего международного права и юридической доктрины дан теоретико-правовой анализ утверждений Вильнюсского суда о статусе Литвы в качестве ≪оккупированного государства≫ в 1940–1990 гг., и являлись ли ≪Литовская Республика и Советский Союз разными государствами с позиций международного права≫ в данный период. В связи с этим на основе советско-литовских двусторонних соглашений, достоверных архивных источников и зарубежных материалов ведомств иностранных дел рассмотрена проблема соответствия или нарушения действующих в то время международно-правовых норм относительно порядка вхождения Литвы в состав СССР. Раскрывается понятие, содержание и закрепление в международном праве термина ≪оккупация (военная оккупация)≫, а также особенности режима оккупации применительно к теме публикации. Рассмотрены взгляды известных представителей западноевропейской и прибалтийской правовых доктрин о концепции ≪советской оккупации стран Балтии≫. Дан теоретический анализ понятия ≪аннексия≫ в международных отношениях, при этом отмечается отсутствие его нормативного закрепления в международном праве, приводится ряд примеров аннексии в европейской межгосударственной практике накануне и в период Второй мировой войны. На основе анализа юридической природы Хельсинского Заключительного акта 1975 г., преобладающих взглядов в международно-правовой доктрине, а также признания правового статуса Литвы как части СССР со стороны практически всего международного сообщества обосновывается правомерность нахождения Литовской ССР в составе Советского Союза в период 1940–1991 гг. качестве союзной республики.