Статьи

В статье на примере уголовного дела по обвинению сотрудников Европейского центра суррогатного материнства в торговле людьми поднимается проблема разграничения торговли людьми и суррогатного материнства. Исследуется практика ЕСПЧ и Комитета по правам ребенка. Анализируются положения Конвенции о правах ребенка и Факультативного протокола, касающегося торговли детьми, детской проституции и детской порнографии. Анализируется понятие торговли людьми в Палермском протоколе и УК РФ. Автор приходит к выводу о том, что разграничение торговли людьми и суррогатного материнства является актуальной проблемой не только на национальном, но и на международном уровне. С учетом рекомендаций, приведенных в докладе Специального докладчика ООН по вопросу о торговле детьми, приводится перечень обстоятельств, свидетельствующих о наличии умысла на торговлю людьми. Особое внимание правоприменителю необходимо обращать на то, была ли выплата денежных средств суррогатной матери обусловлена передачей ребенка. На это могут указывать отказ суррогатной матери от родительских прав и обязанностей в пользу заказчиков до рождения ребенка, а также включение в договор суррогатного материнства условий относительно обязательной передачи сурмамой ребенка и получении сурмамой денежных средств только после передачи ребенка. В статье предлагаются варианты изменения действующего нормативного правового регулирования в сфере суррогатного материнства в РФ.

21 января 2021 г. Европейский суд по правам человека вынес постановление по межгосударственной жалобе ≪Грузия против России (2)≫, которое представляет серьезный интерес в контексте территориального применения Европейской конвенции. Целью настоящей статьи является рассмотрение подходов ЕСПЧ к разрешению сложных вопросов осуществления юрисдикции России над Южной Осетией, Абхазией и ≪буферной зоной≫ в контексте международного военного конфликта. Так, рассматриваемое постановление является уникальным, поскольку для разрешения вопросов об осуществлении юрисдикции на спорной территории ЕСПЧ использовал сразу две разработанные в его практике модели экстерриториальной юрисдикции государств-участников. В этой связи в статье представлен краткий анализ сути каждой из разработанных ЕСПЧ моделей. Затем автор статьи приводит обзор уже сложившейся практики ЕСПЧ по применению каждой модели и рассматривает, как данные подходы были применены и переосмыслены Судом в данном деле. В заключительной части статьи освещены ключевые замечания, высказанные девятью судьями ЕСПЧ в их особых мнениях к рассматриваемому постановлению. Автор приходит к выводу, что данное постановление привело к еще большей путанице в практике ЕСПЧ по экстерриториальному применению Конвенции, что ставит серьезные репутационные вопросы перед Судом.

Одним из ключевых оснований классификации правового поведения является сфера регулируемых правом общественных отношений, что позволяет выделить в качестве отдельной его разновидности правовое поведение в сфере несамостоятельного (зависимого) труда. Однако особенности правового поведения в указанной сфере, обусловленные системообразующими признаками отрасли трудового права, в научной литературе практически не исследованы, в связи с чем в статье поставлена цель восполнить данный пробел и выявить трудоправовую специфику правового поведения. С учетом особой социальной значимости поведения в рассматриваемой сфере, обусловленной значением труда как основного фактора развития общества и отдельной личности, в статье акцентируется внимание на специфике правовой регламентации данной разновидности поведения. Обосновывается, что указанная специфика проистекает из сочетания государственного и договорного регулирования трудовых отношений и иных непосредственно связанных с ними отношений, а также особой роли локальных нормативных актов как основных регуляторов поведения работников. Рассматриваются актуальные для науки трудового права проблемы определения пределов договорного регулирования отношений сферы трудового права, а также работодательского усмотрения при определении содержания локальных нормативных актов и предлагаются концептуальные пути их решения на основе принципа гарантированности основных прав и свобод человека и гражданина, закрепленных в Конституции РФ.

Почему договор является обязательным? Этот вопрос, казалось бы, очень простой, за последние несколько тысячелетий еще не получил однозначного ответа. Дистанция между разными объяснениями сегодня продолжает увеличиваться, что отражается не только на основах самого понятия договора, но и на построении всей материи договорного права. Это дает почву различным преломлениям ≪теории подвижных систем≫, набирающим популярность в сфере договорного права и пытающимся соединить и уравновесить существующие подходы. Другую сторону современных дискуссий о понятии договора составляют споры о критериях выделения договора, порождающего правовые отношения, из круга прочих соглашений, не имеющих такого характера. Установление факторов, позволяющих отделить договор от необязывающих соглашений, также помогает сформировать более точное представление о юридической конструкции и сущности договора. В статье обсуждаются оба блока вопросов с опорой на российскую и зарубежную правовую традицию, многочисленные вариации ≪теории подвижных систем≫ оцениваются как выводящие из сущего должное, рассматривается взаимодействие в договоре субъективного, объективного и формального как факторов, свидетельствующих об установлении между сторонами именно юридической связи.

В науке уголовного права и правоприменительной практике существует множество спорных вопросов квалификации противоправных деяний должностных лиц в сфере уголовного судопроизводства. Отдельного внимания заслуживают проблемы толкования признаков составов преступлений, предусматривающих ответственность за фальсификацию доказательств по уголовному делу. В частности, конкретизированный в ч. 2 ст. 303 УК РФ перечень субъектов вызывает нарекания у юристов. Отсутствие уточнений об упомянутом элементе состава в ч. 3 ст. 303 УК РФ создает путаницу по вопросу о том, кого следует привлекать к ответственности за совершение содержащихся в этой норме деяний. В поисках решения данных проблем авторы проводят юридический анализ теоретических и практических аспектов содержания категории ≪лицо, производящее дознание≫ и полномочий оперативного сотрудника по осуществлению следственных действий. Иллюстрируется несоответствие между положениями уголовно-процессуального законодательства об участниках судопроизводства со стороны обвинения и признаками субъекта фальсификации доказательств по уголовному делу. По итогам проведенного исследования авторами предложено толкование понятия ≪лицо, производящее дознание≫. В статье рекомендуется квалифицировать действия оперативного сотрудника, сфальсифицировавшего доказательства в момент производства следственного действия по поручению следователя, как превышение должностных полномочий. Данные выводы могут послужить ориентиром для правоприменителей до момента разъяснения спорных позиций высшей судебной инстанцией либо внесения изменений в диспозиции ч. 2 и ч. 3 ст. 303 УК РФ.

В статье рассматриваются проблемы уголовной ответственности медицинского работника за неосторожные преступления, совершенные в сфере профессиональной деятельности, в контексте двух разнонаправленных тенденций уголовной политики, проводимой государством. Основное внимание авторов сосредоточено на вопросах давности уголовного преследования медицинского работника. В результате гуманизации уголовного закона срок давности по преступлениям медицинских работников со смертельным исходом оказался существенно снижен, что не позволяет следственно-судебным органам выполнить задачу по всестороннему и объективному расследованию и судебному разбирательству соответствующих уголовных дел. Сложность уголовных дел по преступлениям медицинских работников, необходимость назначения судебно-медицинских экспертиз, в том числе дополнительных и повторных, не позволяют провести необходимые следственные действия и рассмотрение дела судом в предусмотренные уголовным законом сроки. Авторы приходят к выводу о необходимости перевода состава неосторожного причинения смерти человеку со стороны медицинского работника в категорию преступления средней тяжести и соответственно увеличения срока давности уголовного преследования по этому преступлению. По мнению авторов, это будет способствовать усилению уголовно-правовой охраны прав потерпевших и созданию условий для проведения надлежащего расследования и судебного разбирательства уголовных дел по данной категории преступлений медицинских работников.

В статье анализируются проблемы и особенности современного этапа развития народного суверенитета и конституционной новеллы единства государственной и муниципальной публичных властей. Рассматриваются тенденции и возможности достижения политического согласия государства и народа. Обращается внимание на особенности самостоятельности местного самоуправления при формировании органов местного самоуправления, при взаимодействии органов местного самоуправления и органов государственной власти в выполнении публичных функций и услуг. Рассматривается предложение по развитию эффективности взаимодействия публичных властей. Специальное внимание уделено необходимости преодоления дефицита демократии за счет ограничения государственной экспансии и повышения роли муниципальной публичной власти. На обсуждение выносится насущная проблема необходимости и возможности баланса конкурирующих ценностей демократии и эффективности. Вносятся предложения: конституирования принципа субсидиарности; установления взаимосвязанных индикаторов эффективности публичных властей; развития единой системы статистического учета, позволяющего представить единство публичных властей как системообразующей основы российской государственности; наделения Общероссийского объединения муниципальных образований (ОКМО) правом законодательной инициативы. Единство государственной и муниципальной публичных властей предполагает единство целей и развитие участия местных сообществ в управлении не только местными, но и государственными делами.

Рецензия посвящена выходу в свет в 2021 г. в издательстве «Статут» шестого тома (книги) Кодекса Юстиниана (Codex Iustinianus), который расценивается как большое событие в сфере юридической науки и образования. В рецензии дается высокая позитивная оценка представленного труда, появление которого свидетельствует о возможности более глубоко и всесторонне изучать богатейшее наследие римской юридической мысли как для начинающих изучение цивилистики, так и для умудренных знаниями и опытом представителей науки гражданского права.

Практика показывает, что необходимость разрешить стоящую на повестке политическую задачу нередко побуждает властных субъектов к введению и (или) применению конституционных процедур на казуальной основе. Например, для разрешения конкретной ситуации фактически могут быть сконструированы специальные конституционные процедуры, причем зачастую в обход уже действующих процессуальных правил поведения. Как ни парадоксально, такие действия не расцениваются как нарушение, даже если впоследствии они были оспорены. Неизбежно возникает вопрос: может ли быть оправданно такое отклонение от существующего процедурного порядка? Автором статьи предпринимается несколько шагов в сторону его научного осмысления. Во-первых, обобщается релевантная мировая конституционная практика, на основе которой предлагается типология казуального обращения к конституционным процедурам. Во-вторых, выявляются наиболее значимые закономерности, которые сопровождают казуальное обращение к конституционным процедурам. Полученные по итогам анализа выводы могут быть положены в основу нового рационального подхода, позволяющего гибко реагировать на возможную неполноценность существующих конституционных процедур для решения непредсказуемых задач, относясь при этом с должным уважением к важнейшим составляющим принципа верховенства права.

В статье рассматриваются две принятые в германском праве классификации фондов, ставшие актуальными для российского права в связи с имплементацией института наследственных фондов в российское законодательство, а именно: деление фондов на частные и публичные и деление фондов на создаваемые при жизни и посмертные. Анализ соответствующих классификаций и положенных в их основу критериев представляет интерес с точки зрения сравнительного правоведения и может обеспечить некоторое унифицированное понимание категорий, неоднозначно трактуемых в российском научном и профессиональном сообществе. По результатам исследования устанавливается, что в германском праве частные (частно полезные) и публичные (общественно полезные), а также создаваемые при жизни и посмертные фонды являются разновидностями единого гражданско-правового института фонда и не образуют отдельные организационно-правовые формы, имеющие собственный гражданско-правовой статус. В этой связи определяются ключевые отличия данного подхода от принятого в российском законодательстве и устанавливается возможный вектор развития института фонда в российском праве.

С позиций системно-деятельностного подхода рассматривается место лжи в структуре криминалистического познания. Во второй из двух взаимосвязанных статей исследуются особенности лжи в качестве способа и результата данной деятельности. Проведено разграничение между введением в заблуждение как способом криминалистического познания и ложью следователя, преследующей иные цели. Рассмотрены два типа познавательных задач, которые может решать ложь первой из двух указанных категорий, соответственно которым выделены две разновидности лжи. Первой является «диагностическая ложь», которая направлена на проверку некой версии следователя, например о причастности проверяемого лица к преступному событию. Второй разновидностью является ложь, задачей которой является нейтрализация противодействия расследованию. Также проанализированы основные способы совершения лжи со стороны следователя: в устной беседе, письменном документе, при помощи притворного поведения. Обосновано, что, хотя результат расследования и может быть направлен на введение в заблуждение субъектов правоприменения, уполномоченных проверять принятое следователем итоговое решение, данная ложь не относится к понятию криминалистического познания, поскольку целью последнего является установление истины о расследуемом событии. Вместе с тем подобные действия следователя, являющиеся противозаконными, представляют существенный интерес для криминалистической науки.

В статье анализируется влияние классической и романтической культурных тенденций на процессы генезиса и интерпретации права. Констатируется, что чисто рационально-классическое восприятие феномена права представляет собой отголосок наложившего глубокий отпечаток на восприятие права гегельянства и не является в достаточной степени оправданным. Рационально-классическое истолкование правовой реальности недостаточно для обеспечения надлежащей личностной автономии и может препятствовать всему многообразию духовной жизни. Это, в свою очередь, может привести к апатии, безволию: нормы права начинают соблюдаться механически и отрываются от своего морального истока. Утверждается, что концептуальное обоснование права как относимого в том числе к сфере романтического, а не только научно-рационалистического мировосприятия, обогатит понимание правовых феноменов в плане признания творческой составляющей правовой реальности. Отстаивается идея о том, что разработка романтической компoненты права будет способствовать развитию системности правового мышления. Это в свою очередь позволит реализовать потенциал права в деле культивирования личностной автономии путем деавтоматизации «нажитых» моделей мышления и поведения в пользу творчески-критического отношения к чисто позитивистской трактовке права. В конечном итоге правовой романтизм в противовес формально-стандартизированным интерпретациям свободы призван обеспечить гармоническое сочетание индивидуализма и творческой активности субъектов с коллективным и инертно-пассивным.

Настоящая статья составляет первую часть работы, посвященной исследованию вопроса о политической ответственности Временного правительства, и охватывает период с 1 марта до начала июля 1917 г. Автор показывает, что свержение монархического строя не привело к воплощению в жизнь надежд либеральных кругов об установлении политической ответственности правительства перед представительным органом. Пришедшее к власти в результате революции Временное правительство стало сразу позиционировать себя в качестве органа государственной власти, который может нести ответственность за свои решения только перед народом, и потому отказалось считать себя ответственным перед Государственной думой. Старания меньшевиков и эсеров принудить его нести ответственность перед Предпарламентом также оказались безуспешными. Вплоть до свержения Временное правительство успешно противостояло исходившим как со стороны левых, так и правых кругов попыткам установить над ним политический контроль какого-либо представительного органа. Однако, хотя само Временное правительство осталось безответственным органом государственной власти, его члены несли ответственность перед делегировавшими их политическими партиями. Вопреки ожиданиям либеральных кругов об установлении в России парламентской ответственности коллегиального исполнительного органа, период между Февральской и Октябрьской революциями стал временем становления принципа партийной ответственности должностных лиц.